Мой брат — социопат. С подросткового возраста был диагноз. Когда ему было 16, мы всей семьёй переехали. Все карты с диагнозами остались на малой родине и, скорее всего, уже уничтожены. Сейчас он не состоит на учёте, и официально диагноза у него нет.
Его жена пропала четыре года назад; мы надеемся, что она сбежала. Сейчас он один воспитывает сына. С нами не общается, к жене и племяннику никогда не подпускал ни меня, ни родителей. Мы давно отчаялись, потому что ничем не можем помочь, и стараемся просто забыть. Никому о нём не рассказываем, между собой стараемся упоминать как можно реже. У папы получается.
Но я знаю, что мама ходит к школе просто чтобы через забор посмотреть на внука, убедиться, что он в порядке. А я часами смотрю на страницы племянника в соцсетях, надеюсь, что он подрастёт и тоже сбежит, но не решаюсь написать. Он, скорее всего, даже не знает, что у него есть тётя, бабушка и дедушка. А я слишком боюсь брата, чтобы так рисковать.
Его жена пропала четыре года назад; мы надеемся, что она сбежала. Сейчас он один воспитывает сына. С нами не общается, к жене и племяннику никогда не подпускал ни меня, ни родителей. Мы давно отчаялись, потому что ничем не можем помочь, и стараемся просто забыть. Никому о нём не рассказываем, между собой стараемся упоминать как можно реже. У папы получается.
Но я знаю, что мама ходит к школе просто чтобы через забор посмотреть на внука, убедиться, что он в порядке. А я часами смотрю на страницы племянника в соцсетях, надеюсь, что он подрастёт и тоже сбежит, но не решаюсь написать. Он, скорее всего, даже не знает, что у него есть тётя, бабушка и дедушка. А я слишком боюсь брата, чтобы так рисковать.
Роман Калитин
Зина Г