Полковник уголовного розыска в отставке, экс-руководитель «детского» отдела ГУ МВД по Петербургу и Ленобласти Алексей...

Полковник уголовного розыска в отставке, экс-руководитель «детского» отдела ГУ МВД по Петербургу и Ленобласти Алексей Родин 22 года раскрывал преступления против детей и отлично знает психологию и приемы серийных педофилов. Пожалуй, удивить его они уже ничем не могут. «Фонтанка» побеседовала с ним, когда всем городом искали пропавшего 9-летнего Павлика — среди бела дня в людном месте под наблюдением множества камер.
— Что эффективнее для защиты детей: пытаться лечить педофила или давать максимально большие сроки?

— Для безопасности общества ответ простой: максимально большие сроки. Чем дольше человек находится в тюрьме, тем меньше у него времени на свободе для новых преступлений. Проследите логику: каждый год свободы для такого преступника — это потенциальные новые эпизоды. Поэтому если выбирать, куда вкладывать ресурсы, я бы в первую очередь добивался ужесточения практики наказания и контроля за такими осужденными, а не пытался построить вокруг них систему заботливой психологической поддержки.

— Чему нужно учить ребенка, чтобы у него был шанс спастись при встрече с педофилом?

— Есть два ключевых навыка: уметь громко кричать и уметь бежать в сторону людей. И это не банальность, а реальный фактор выживания. В моей практике сотни случаев, когда ребенок избегал самого страшного именно потому, что закричал, вырвался и побежал к людям.

— Но нас всю жизнь учат вести себя «прилично»: не орать, не привлекать внимания. Дети действительно готовы кричать и сопротивляться?
— Большинство детей — нет. Их правда приучают не шуметь: «Не кричи, не позорься». Поэтому задача родителя — отдельно проговорить: есть ситуация, когда громко кричать можно и нужно. Если тебя кто‑то тащит, склоняет куда‑то пойти, хватает за руку — ты имеешь полное право орать так, будто начался пожар. Нужно буквально разрешить ребенку быть «неудобным», «невежливым», некрасиво себя вести — если речь идет о его безопасности.
— По поводу «тихих» преступлений, которые совершаются дома. Есть вообще какая‑то динамика? Или с инцестом все так же, как со времен Древнего Рима?

— Так точно, со времен Древнего Рима ничего не изменилось. Особенно если это не родная дочь, а падчерица — это довольно частая история. Бывает, конечно, и в отношении своих биологических дочерей или мальчиков. Латентность здесь колоссальная: дети не всегда хотят сажать своих родителей по понятным причинам.

— И мамы не хотят.

— И мамы не хотят, потому что какой‑никакой мужичок все‑таки какую‑то копеечку приносит. Это нижайший уровень, дно общества, но он существует. Инцест — частое явление.

— С этим вообще возможно бороться?

— Если мы говорим именно о педофильном инцесте — почти нет. Ну как вы это победите? Вот дома сидит мужчина, с женой «не получается», еще что‑то. У меня был случай: жена десять лет думала, что муж импотент. А он все эти десять лет вступал в интимные отношения с их дочкой. Девочка в восемнадцать лет наконец говорит матери: «Мам, ты знаешь, папа меня трахает уже десять лет». И мама: «А я думала, что он импотент, ну как такое возможно?»

— Иногда складывается впечатление, что мама просто не хотела этого знать.

— Возможно, и так. Многие женщины правда не хотят ни думать об этом, ни верить, ни вообще что‑то знать. Но тогда ей туда же и дорога, куда и ее муженьку.