После похорон мужа, мой сын отвёз меня на пустынную дорогу и сказал: «Здесь выходишь, дом и бизнес теперь мои». Я...

После похорон мужа, мой сын отвёз меня на пустынную дорогу и сказал: «Здесь выходишь, дом и бизнес теперь мои». Я стояла в пыли сжимая сумку, а он уехал, не оглянувшись. Но он даже не догадывался, что его ждёт по приезду домой...
Мeня зовут Надежда Николаевна Смирнова, но когда-то я была Надей Беловой, затем супругой Николая, после – матерью Антона и Марины, а теперь… теперь я просто женщина, преданная родными детьми. Не жалуюсь, просто рассказываю, чтобы, вoзможно, кто-то, услышав это, узнал себя или вовремя остановился. Годы мои уже не те, руки не так крепко держат миску с тестом, но помнят, как вымешивать хлeб, тот самый заквасочный, который сын Антон так любил в детстве. А ещё помнят волосы Марины, тонкие, словно паутинка, – я заплетала ей косы перед школой, пока она cидела на табуpeтке и болтала ногами.
Рассказываю всё это не из ностальгии, а чтобы вы поняли: до недавнего времени я была обычной матерью, уверенной, что воспитала достойных, трудолюбивых и благодарных детей. Но потом Николай заболел – рак поджелудочной, тихий и беспощадный, за считанные месяцы он ушёл из жизни, у меня на глазах. Мы решили никому не говорить, ни детям, ни друзьям, только между собой. Не из стыда, а чтобы не обременять их этим. «Пусть поживут спокойно, – говорили мы, – успеют ещё поволноваться и поплакать, сейчас не время». Антон был в Москве, поглощён своими важными делами, ни одного праздника за последние годы он не провёл с нами – ни Масленицы, ни Нового года, всегда находились какие-то командировки. А Марина каждый год меняла место жительства: то центр йоги в Краснодаре, то детокс-клиника в Сочи. Все её начинания почему-то прекращались после того, как Николай переводил ей деньги. «Не стоит пока им сообщать», – сказал он однажды, лёжа в постели, когда уже не мог подняться. Голос его был тихим и тяжёлым, словно доносился издалека. «Пусть немного поживут без этого, без этой тени». Я кивнула, потому что любила его, и это было последнее, что я могла для него сделать.
Когда дети всё же приехали, уже в самом конце, они не привезли с собой тепла, только холодные вопросы. Мы жили с Николаем в нашем старом доме в Михайловке, в той самой деревне, где из заброшенных двадцати соток мы вырастили смирновские сады, без кредитов и помощников, вдвоём, с нуля. Органическая ферма, яблоневый сад, поставки в школы, благотворительные ящики в дома престарелых – это был не бизнес, а дело всей жизни. Антон сел за наш старый кухонный стол, на то самое место, где в детстве ел суп, и произнёс: «Мам, я просто хочу быть практичным. Ты же понимаешь, расходы на лечение были огромные, дом старый, сад на тебе одной, ты не справишься, надо смотреть в будущее». Он говорил спокойно и уверенно, как на деловых переговорах, где всё просчитано, только не смотрел мне в глаза. А я смотрела и видела не сына, а мужчину, которому стало удобно думать, что мать – это обуза.
Марина приехала позже, привезла с собой духи, чемоданы и слёзы – искренние, я видела, как она обнимала отца, как сидела у его постели ночами. Тогда я подумала, может, я ошибалась, может, она и правда рядом. Но потом были похороны – скромные, как он и хотел, участок на холме с видом на наш сад. Весна только начиналась, почки набухали от сока. Я стояла между детьми: Антон – невозмутимый и холодный, Марина – плакала в белый платок, которого я раньше не видела. Когда все ушли, я сказала: «Завтра давайте разберём кое-что из папиных вещей, нужно будет посмотреть». Но Антон уже наливал себе виски и говорил: «Мы с Мариной поговорили, нужно решать всё быстро, у нас работа, у тебя возраст, а у сада проблемы».
«Проблемы?» – переспросила я. «Бизнес изжил себя, папа говорил, что нужен новый подход, современный. Мы уже нашли покупателя, за землю дают хорошие деньги. Папа говорил, это у меня всё записано». И он положил на стол бумагу – не юридический документ, не заверенное нотариусом, а обычный лист с корпоративным логотипом фирмы Антона. Подпись Николая – слишком аккуратная, слишком ровная для человека, который уже месяц не мог удержать ложку. «Вы дали ему это подписать под морфином?» И тогда я поняла: они не просто хотят мой дом, они его уже забрали, просто я об этом ещё не знала. Я не стала кричать, не стала закатывать сцен, мне хватило того, что, сидя за тем же самым столом, за которым мы с Николаем когда-то лепили вареники, дети обсуждали мою жизнь как вопрос оформления, как сделку.
«Покажи», – тихо произнесла я, – «завещание». Антон подвинул ко мне бумагу. Я взглянула на неё – не бланк нотариуса, не подпись нашего семейного юриста Виктора Алексеевича, а просто копия, распечатанная на обычном листе с шапкой его московской фирмы. Подпись Николая я знала наизусть – он ставил её на каждом договоре по яблокам, на чеках для рабочих, на записках в хлебнице. А здесь она была слишком ровной, словно чужая рука подделала её по линейке. «Это подделка», – сказала я. «Николай не мог так расписаться, у него руки тряслись от боли, даже когда он пил воду». «Он был в здравом уме, – ответил Антон, – всё понимал, просто не говорил тебе, чтобы не расстраивать. Он хотел, чтобы мы продолжили дело, только уже правильно, с деньгами, с инвесторами, а не как у вас – вручную, по старинке».
Марина сидела молча, листая телефон. «Там есть покупатель, – сказала она наконец, – застройщик хочет построить загородный комплекс, курорт. Миллионы, мама, это же шанс начать новую жизнь для всех». Я смотрела на них и не могла понять: это те самые дети, которым я читала сказки по вечерам, возила на кружки, мёрзла на школьных утренниках в спортзале? «Вы хотите сказать, что я не справлюсь?» – спросила я. «Мам, ну посмотри на себя». С этой фразой Марина перечеркнула всё. «Тебе почти семьдесят, холодно в доме, суставы болят, техника старая, ты заслужила отдых в пансионате. Всё под рукой, медсёстры, кружки, чистота, питание по расписанию». «Это мой дом, это наш дом», – поправил Антон. «Юридически он был оформлен на отца, а он оставил всё нам. Мы вас не выгоняем, мы хотим обеспечить вам заботу, но садом займёмся мы».
Я встала из-за стола – не сгорбившись, не по-старчески, а просто ровно и спокойно, как человек, у которого что-то внутри окончательно оборвалось. «Я устала. Завтра поговорим». Они кивнули, словно соглашаясь, но я знала, что никакого «завтра» у них в планах не было. Я поднялась наверх, в спальню, где мы с Николаем прожили столько лет, где были и ссоры, и смех, и бессонные ночи, и молчание, и объятия. Я легла на наш старый пружинный матрас, закрыла глаза, но не спала. Я слышала, как они шепчутся на кухне, как Антон кому-то звонит, как Марина кому-то отправляет голосовые. Они не знали, что в старом доме слышно каждое слово, если знать, куда подложить подушку. Я поняла, что у меня есть только утро, только одна попытка.
На рассвете я встала, умылась, оделась, спустилась на кухню. Они уже ждали, одетые и собранные. На столе стоял термос, рядом – небольшой чемодан, не мой. «Мы всё собрали, – сказала Марина, как будто речь шла о путешествии, – вещи первой необходимости. Мы поедем, покажем тебе одно место – пансионат «Солнечный луч», в часе езды отсюда. Там очень красиво». «Я никуда не поеду, – сказала я, наливая себе кофе, – я остаюсь дома». «Мам», – голос Антона стал твёрже, – «решение принято, сделка с застройщиком на следующей неделе, нам надо уладить всё заранее. Будь благоразумна». Я поставила чашку медленно, чтобы не расплескать кофе. «Вы ничего не уладили, вы потеряли мать». «Не надо устраивать драму», – Антон уже сверял часы, – «просто сядь в машину».
Я посмотрела на него – не на лицо, а глубже – и поняла, что передо мной не сын, а человек, для которого мать – это актив, объект, её можно вывести, переместить, уладить. Я кивнула. «Мне нужно в ванную, возьму таблетки и пару фотографий». «Конечно», – кивнула Марина даже с улыбкой, – «возьми всё, что хочешь, остальное мы тебе потом пришлём». Я поднялась наверх, но шла не за таблетками, а за тем, о чём они не знали: в тайнике за зеркалом – паспорт, свидетельство о рождении, заначка Николая на чёрный день, а в шкафу, за его фланелевыми рубашками, – огнеупорная коробка с документами. С ней я спустилась вниз медленно и сдержанно. Когда я вышла на крыльцо, они уже ждали в машине – большой, чёрной, с кожаным салоном, арендовали, видно, для серьёзных дел. Я села молча, без вопросов. Они были довольны.
Мы ехали долго, за окном мелькали поля, сёла, речка, а потом машина свернула на просёлок. Гравий зашуршал под колёсами, и через несколько минут – остановка: открытая местность, пустое поле и тишина. «Здесь ты выходишь», – сказал Антон спокойно, буднично, даже не глядя на меня. Я повернулась, Марина смотрела в окно и молчала. «Там, километрах в пяти, заправка, позвони кому-нибудь или такси вызови». Он открыл дверь. «Вы выкидываете меня как собаку?» «Не драматизируй, мама, всё будет хорошо, просто так проще». Я вышла, стояла с чемоданом в руке, весна, сырая трава, ветер, но сердце почему-то билось не от страха, а от облегчения.
Они уехали, машина растворилась за поворотом, а я осталась и вдруг поняла, что я не одна, я свободна. Я стояла посреди поля с дорожной сумкой в одной руке и тяжёлой сумкой через плечо. Никакой паники, только странная ясность – меня не предали внезапно. Это не была вспышка, нет, это была медленно разрастающаяся трещина, которую я отказывалась замечать годами. Я оглянулась – поле пустое, ни души, ни машины, ни телефона. Они подумали, что я совсем беспомощная, но Николай ещё лет назад настоял, чтобы у меня была заначка на крайний случай: телефон, документы, немного наличных и чтобы никто не знал. Я пошла по просёлочной дороге без остановки. Ноги ныли, сумка резала плечо, на ступнях появились волдыри, но я шла и с каждым шагом отпускала прошлое.
Я вспомнила, как мы с Николаем в молодости привезли сюда саженцы на тележке, как по пояс стояли в траве, рубили сухие ветки, копали руками землю. Тогда не было ни техники, ни денег, только вера, что будет своё, что на этой земле вырастут не просто яблоки, а что-то настоящее. И я поняла, что иду к заправке.
Я дошла туда под вечер, устала так, что не чувствовала ног. На крыльце сидел знакомый мужчина – Роман Егорович, владелец заправки, мужчина лет шестидесяти с вечно помятым фартуком. «Надежда Николаевна?» – он прищурился, – «Это вы? Я – Рома. День был необычный». Он посмотрел на чемодан, потом на мои ботинки, потом снова в лицо. «Заходи, сейчас чай сделаю. И телефон нужен, я так понимаю, очень». Он проводил меня внутрь, в старенький закуток, пахнущий бензином и пирожками. Он поставил чайник, дал стационарный телефон. Я сразу набрала..
Читать продолжение тут - https://vk.cc/cUkgTm