— Мам, а я Сонечку покормил! Ты не переживай, она всё съела.
Голос из коридора выдернул меня из рабочих мыслей. Я подняла голову от ноутбука и посмотрела на часы. 16:30. Я задремала всего на двадцать минут, оставив детей под присмотром мужа, который клятвенно обещал «глаз не спускать».
— Папа где? — спросила я, потянувшись.
— Папа уехал. Сказал, что на полчасика, а ты спи, не буди.
У меня внутри что-то ёкнуло.
— Чем ты кормил? — спросила я, вставая с дивана.
— Ну… она голодная была, плакала. Я кашку сварил.
— Какую кашку? — я уже шла на кухню. — Где пакет? Я ничего не оставляла на виду…
Я вошла в кухню и остановилась.
На столе стояла открытая пачка гречки. Рядом — чайник. Не та кастрюля, которой я пользуюсь для Сони, а обычная, большая, алюминиевая.
— Ты варил в этой? — спросила я, пытаясь сохранять спокойствие.
— Ага, — гордо кивнул Кирюша. — Я всё сам. Она вкусная получилась.
Я открыла кастрюлю.
Внутри была гречка. Обычная гречка, которую мы едим сами. Крупная, не перемолотая.
Соне год и два месяца. У неё нет зубов. И у неё аллергия на глютен и белок коровьего молока, а в гречке, которую мы покупаем себе, написано «следы». Я покупаю ей отдельную, перемолотую, без глютена, за 600 рублей пачка.
— Сколько она съела? — спросила я чужим голосом.
— Мисочку, — улыбнулся сын. — Маленькую. Ты не ругайся, я же помочь хотел.
Я побежала в детскую, а там..
Читать полностью тут - https://vk.cc/cUmUS8
Голос из коридора выдернул меня из рабочих мыслей. Я подняла голову от ноутбука и посмотрела на часы. 16:30. Я задремала всего на двадцать минут, оставив детей под присмотром мужа, который клятвенно обещал «глаз не спускать».
— Папа где? — спросила я, потянувшись.
— Папа уехал. Сказал, что на полчасика, а ты спи, не буди.
У меня внутри что-то ёкнуло.
— Чем ты кормил? — спросила я, вставая с дивана.
— Ну… она голодная была, плакала. Я кашку сварил.
— Какую кашку? — я уже шла на кухню. — Где пакет? Я ничего не оставляла на виду…
Я вошла в кухню и остановилась.
На столе стояла открытая пачка гречки. Рядом — чайник. Не та кастрюля, которой я пользуюсь для Сони, а обычная, большая, алюминиевая.
— Ты варил в этой? — спросила я, пытаясь сохранять спокойствие.
— Ага, — гордо кивнул Кирюша. — Я всё сам. Она вкусная получилась.
Я открыла кастрюлю.
Внутри была гречка. Обычная гречка, которую мы едим сами. Крупная, не перемолотая.
Соне год и два месяца. У неё нет зубов. И у неё аллергия на глютен и белок коровьего молока, а в гречке, которую мы покупаем себе, написано «следы». Я покупаю ей отдельную, перемолотую, без глютена, за 600 рублей пачка.
— Сколько она съела? — спросила я чужим голосом.
— Мисочку, — улыбнулся сын. — Маленькую. Ты не ругайся, я же помочь хотел.
Я побежала в детскую, а там..
Читать полностью тут - https://vk.cc/cUmUS8
Александра Гонтарь
Соня сидела в кроватке и улыбалась беззубым ртом. Вся в каше. Волосы, уши, складки на шее — всё в липкой серой массе.
— Доченька, — прошептала я, — тебе не больно?
Она засмеялась и хлопнула ладошкой по животу.
Я выдохнула. Пронесло. Надо смотреть, но вроде дышит нормально, не чешется…
Через час у неё поднялась температура.
Ещё через двадцать минут её лицо стало похоже на воздушный шар.
— Кирюша, — закричала я, набирая «скорую», — сколько каши она съела? Сколько?!
— Мисочку, — заплакал он. — Я не знал, мамочка, я не знал…
Я схватила дочь и выбежала на улицу. Ждать не было сил.
В приёмном покое нас встретили быстро. Укол, капельница, кислородная маска.
— Отек Квинке, — сказал врач. — Ещё полчаса — и вы бы её потеряли.
Я сидела у кровати и держала маленькую ручку. Соня дышала тяжело, но ровно. Спала.
В палату заглянул Кирюша. Его привезла соседка.
— Мам, — сказал он шёпотом. — Я больше никогда. Честное слово.
Я хотела его обнять. Но не смогла. Руки не поднимались.
— Иди сюда, — сказала я.
Он подошёл. Я посадила его на колени.
— Ты хотел как лучше, — сказала я. — Я знаю. Но лучше иногда — это не делать ничего. Ты понимаешь?
— Понимаю, — кивнул он.
— Если ты хочешь помочь — ты моешь посуду. Подметаешь. Складываешь игрушки. Но Соню ты не кормишь. Никогда. Пока я сама тебе не разрешу.
Он кивнул и уткнулся мне в плечо.
Мы сидели втроём. Соня сопела, Кирюша всхлипывал, я гладила их обоих.
Я думала: сколько же таких «помощей» ещё будет? Сколько раз он захочет как лучше, а получится как всегда? И когда я перестану винить себя за то, что уснула на двадцать минут?
Телефон завибрировал.
Сообщение от мужа: «Я задержусь. Ужин сами. Ты не звонила, надеюсь, всё нормально?»
Я посмотрела на экран.
16:30 он уехал «на полчасика». Сейчас 21:00.
Я набрала его номер.
— Ты где?
— Ну я же сказал, задержусь…
— Ты оставил детей одних. Семилетнего и годовалую. Ты уехал, не разбудив меня, не предупредив. А теперь пишешь «надеюсь, всё нормально».
Он молчал.
— Мы в больнице, — сказала я. — У Сони отёк Квинке. Кирюша накормил её взрослой кашей.
— Боже, — выдохнул он. — Я сейчас приеду.
— Не надо.
— Лена…
— Я сказала: не надо.
Я отключила телефон и посмотрела на детей.
Соня открыла глаза и улыбнулась мне. Опухоль спадала, лицо постепенно становилось прежним.
Кирюша сопел у меня на плече.
Я сидела и смотрела в окно.
За стеклом был чужой город, чужая жизнь, чужие люди.
В палату заглянула медсестра:
— Мамочка, вас там мужчина спрашивает. Говорит, муж. Пустить?
Я обернулась.
В дверях стоял мой муж. С цветами. С виноватым лицом.
— Прости меня, — сказал он.
Я смотрела на него и думала: сколько можно прощать?
— Иди к детям, — сказала я. — Я выйду, позвоню.
Он растерянно переводил взгляд с меня на букет.
Я вышла в коридор и набрала номер, который не набирала три года.
— Алло, мам, — сказала я. — Помнишь, ты говорила, что я всегда могу вернуться?
В трубке повисла тишина. Потом мамин голос, дрожащий:
— Леночка… ты что, плачешь?
— Я приеду завтра, — сказала я. — С детьми.
Я сбросила вызов.
За моей спиной открылась дверь палаты.
— Мам, — сказал Кирюша. — А папа говорит, что мы поедем домой. А мы поедем?
Я посмотрела на него.
Потом на мужа, который стоял в дверях и сжимал бесполезные цветы.
Потом на Соню, которая уже пыталась сесть в кроватке.
— Нет, — сказала я. — Мы поедем не домой.
Ирина Ребус
Gulyuz Gul
Meet Ji
Анастасия Алешина